Молодые люди, будьте благодарны за то, что вы европейцы

В каком смысле допустимо говорить о единой европейской культуре? Прежде чем ответить на такой вопрос, я хотел бы кое-что пояснить.


Думаю, кто-то из вас, или ваших товарищей, которых здесь нет, готов был бы спросить – что нам Европа со всеми её бюрократическими заморочками? Нам бы решить реальные проблемы своих стран и регионов, и лучше послать к чертям всех, кто изъясняется непонятным языком.

Что ж, я приведу вам несколько цифр.

За период Первой мировой войны в Европе погибло 9 миллионов человек. Не слишком много, если сравнить с показателями гибели в Европе за Вторую мировую войну. Ведь если мы исключим павших в войне на Тихом океане, то выйдет 41 миллион погибших. Я не могу точно сказать, вошли ли в расчеты шесть миллионов евреев и два миллиона цыган, умерщвленных в нацистских лагерях смерти, но в таком случае цифра повысится до 49 миллионов.

Я хочу напомнить, что Европа начала составляться в качестве совокупности народов, каждый со своим говором, а затем национальным языком, со времен падения Римской империи, через огромные трудности – и в продолжение этих веков не прекращались массовые убийства. Вы это проходили в школе: от нашествий варваров до Столетней войны, затем Тридцатилетняя война, Семилетняя война, войны за наследство, войны за религию, разграбление Рима в 1527 г., вплоть до наполеоновских войн (4 миллиона погибших, причем только в битве при Ватерлоо между французами, англичанами и пруссаками к вечеру полегла 41 тысяча человек).

Вы, по счастью, не знаете, какова война. А это – ждать целую ночь, что на голову упадет бомба.

Или, как было с моим отцом, стать свидетелем того, как рухнула начальная школа при бомбежке, когда оказались заживо погребены все дети.

Или, как было со мной, страдать от холода и голода в местности, где нас поселили, видя на горизонте зарево бомбежки над моим городом. Я не знал, жив ли мой отец, и узнал только через три дня, потому что телефонные линии были оборваны, поезда не ходили, и отец мог до нас добраться на велосипеде в субботу. Он пересекал два блокпоста, фашистский и партизанский, с двумя пропусками в разных карманах, и соблюдал предосторожность, чтобы карманы не перепутать.

Или же, что узнали многие ваши деды, – быть посланным на смерть от мороза в русские снега, обутым в ботинки на подошве из спрессованного картона.

Или «дойти» до состояния кильки в концлагере, если вам повезло не окончить свои дни в газовой камере.

Почему я об этом вспоминаю? Потому что впервые за пятнадцать веков истории, с 1945 г. до сего дня, мы живем почти семьдесят лет в непрерывный период мира (если не считать конфликт на Балканах, жестокий, но ограниченный по местности и скоротечный). Вы – дети семидесяти лет мирной жизни. Быть может, вас утомляет мир, и оттого вы не прочь пошуметь. Но если бы не было семидесяти лет мира, то вы, не исключено, не родились бы на свет, или погибли бы в семь лет, играя среди разного хлама и наступив на неразорвавшуюся бомбу. Однако многие из вас не просто могут жить мирно у себя дома, но еще и попытать счастья по программе «Эразмус» и попробовать пожить и поучиться в других странах.

Почему вам выпал такой шанс? Потому что просвещенные деятели, которых звали Альтиеро Спинелли, Альчиде де Гаспери, Конрад Аденауэр, Роберт Шуман и другие, основатели единой Европы, понимали, что нужно признать наш континент общей родиной не только ради нужд политических и экономических, но и из глубокого понимания культурного единства. Несмотря на то, что Европа сегодня говорит на 24 языках.

Я попытаюсь сказать о том, как можно жить в одном отечестве, где в ходу 24 языка. Вместе с тем, давайте не забывать, что есть маленькая страна, которая преуспевала в веках, относясь терпимо к тому, что ее граждане разговаривают на четырех разных языках – это Швейцария.

Итак, вправе ли мы говорить, невзирая на различие языков, о единой общей европейской культуре?

Вся европейская мысль получила свое развитие из модели Платона и Аристотеля. Если взять Бургосский собор в Испании и Кельнский собор в Германии, то можно заметить, что они, безусловно, отличаются друг от друга, но мы, и те, кто живет вне Европы, тотчас же понимаем, что они ближе друг к другу, чем к китайской пагоде, мусульманской мечети или индийскому храму. С самого начала у Европы была единая собственная архитектура, сперва романская, потом готическая, затем разные стили эпохи Возрождения, барокко, рококо, классицизм, модерн.

И в то время, когда на территории от запада до востока возводили сильно похожие друг на друга здания, с самого зарождения университетов странствующие клирики, говорившие на разных языках (но все, тем не менее, они изъяснялись на латыни как общем языке), путешествовали из одной школы в другую. Поэтому в Болонью, где был первый университет мира, прибывали Коперник и Эразм Роттердамский, Парацельс и Дюрер. Не забудем и того, что вся средневековая философская культура была европейской, без различия наций. Фома Аквинский преподавал в Париже, англичанин Оккам и итальянец Марсилий Падуанский поддерживали дело немецкого императора (не говоря уже о Данте). Между тем все песни и легенды о Граале кочевали по Англии, Франции, Испании и Германии, чтобы затем прийти вместе с Пульчи, Боярдо и Ариосто в Италию эпохи Возрождения. В то время итальянские банкиры проводили операции во Фландрии, Леонардо прибыл во Францию ко двору Франциска I в качестве первого живописца, архитектора и королевского механика, которому назначили оклад в 5000 экю (а после него при французском дворе работали Приматиччо, Россо Фьорентино, Андреа дель Сарто и Бенвенуто Челлини). Нельзя понять Антонелло да Мессина без фламандца Петруса Кристуса, замки на Луаре без уроков искусства итальянского Возрождения. Между чинквеченто и сейченто (XVI и XVII вв.) деятели культуры говорили по-итальянски, а затем французский стал языком многих европейских дворов, да и английский, пусть он и стал своего рода лингва франка под американским воздействием, все еще остается европейским языком.

Все европейские культуры испытали влияние Данте и Шекспира, который сам, в свою очередь, получал вдохновение от итальянских новелл.
Если вы идете в оперу или концерт классической музыки, то обычно не спрашиваете, какую страну представляют Верди или Бетховен, Гендель или Моцарт, Вивальди или Шопен, Равель или Де Фалья. Наслаждайтесь музыкой – ведь она принадлежит общности целого континента. Также не следует нам забывать, что отцы-основатели США выстраивали образ своей нарождающейся цивилизации по образцу европейской. Они возводили храмы и дворцы по моделям итальянского, французского и английского классицизма, при этом многие американские университетские кампусы – совершенно неоготические, вследствие того, что их основатели понимали, что знание представляет собой наследие, которое к ним пришло от их европейских предков.

Я хотел бы завершить свою мысль, приведя несколько цитат из «Обретенного времени» Пруста, представляющего собой последний том его цикла романов «В поисках утраченного времени». Вспомним, что немцы и французы были врагами по преимуществу в течение веков. И тем не менее, всякий культурно образованный немец припадал к источнику французской культуры. Страницы Пруста переносят нас в Париж времени Первой мировой войны, в ночь, когда город объят страхом перед налетом «Цеппелинов». Общественное мнение приписывает всевозможные изуверства ненавистным «бошам» (так французы называли немцев, выражая презрение, как мы некогда говорили «фрицы»). Что ж, на страницах Пруста дышат воздухом германофилии, сквозящей в разговорах персонажей. Пруст пишет о своем друге Сен-Лу, храбром солдате, которому суждено погибнуть на поле боя:
«Чтобы я лучше мог представить контраст света и сумрака, когда “рассвет был исполнен очарования” … он не боялся сослаться на страницу Ромена Роллана и даже Ницше – с вольностью фронтовика, который, в отличие от тыловиков, лишен страха перед немецким именем… Если Сен-Лу писал о мелодии Шумана, то он упоминал лишь ее немецкое название, и он без обиняков говорил, что на заре, когда он услышал на этой опушке птичий щебет, он испытал опьянение, “словно бы ему пела птица из этого возвышенного Siegfried”, что он надеется послушать оперу после войны».

Или еще: «Дело в том, что я узнал о смерти Робера де Сен-Лу, который погиб через два дня после возвращения на фронт, прикрывая отступление своих солдат. Я не знал еще человека, которому столь же мало была присуща ненависть к тому или иному народу … Последнее, что я услышал от него, за шесть дней до его смерти, были начальные слова песни Шумана, – он напел их на лестнице по-немецки, и так громко, что, испугавшись соседей, я попросил его замолчать» (перевод А. Година — редактор).

Это-то и составляет сердцевину европейской культурной идентичности: длительный диалог между литературами, философиями, произведениями музыкального и театрального искусства. Здесь ничто невозможно отменить, невзирая на войну, и указанная идентичность стала основой для сообщества, которое противится самому могучему из барьеров – языковому.

Но сколь трагически непреодолим языковой барьер? Я всегда говорил, что проект «Эразм» имеет определенную значимость для отношений между полами. Многие студенты университетов отправляются жить заграницу на некоторое время, а затем обзаводятся там семьей. А это означает, что в период тридцати лет мы можем получить поколение билингвов. С другой стороны, постоянно и все больше говорят о многоязычии. Но многоязычие не означает лишь то, что вы умеете говорить на многих языках: существует многоязычие умеренное, пассивного характера, при котором вы не разговариваете на каком-то языке, но отчасти его понимаете. И нередко бывает, среди молодых людей, которым случалось путешествовать, – а среди людей образованных это обычная ситуация, – что за одним обеденным столом каждый говорит по-своему, а другим удается что-то понимать. Есть у меня мечта о многоязычной Европе по такому образцу, и если сегодня ее пионерами выступают люди из элиты, носители университетской культуры, то завтра вы сможете приобщить многих к этому замечательному достоянию.

Слава Богу, или судьбе, кому как предпочтительнее, что вы рождены европейцами, и не верьте лжепророкам, которые хотели бы вернуть вас обратно на семьдесят лет.

Речь на конференции «Мы – Европа», 29 ноября 2014 г.

Источник: «Eco. Cari ragazzi ringraziate di essere europei», «La Repubblica»
Перевод Сергея Акишина